Ruconomics

До вручение Нобелевской премии по экономике осталось совсем немного, но у вас все еще есть шанс принять участие в нашем конкурсе. А мы тем временем предложим вам новые варианты для размышлений. Второй после Нобелевской по важности премией в экономике обычно считают Медаль Джона Бейтса Кларка, вручаемую раз в два года самому интересному американскому экономисту моложе 40 лет. Хотя далеко не все лауреаты Нобелевки получили в свое время Джона Бейтса (хотя бы потому что медаль вручается раз в два года и только одному человеку), обратное соотношение почти стопроцентное. С 47-го по 83-й год не получили нобелевку только 6 лауреатов Джона Бейтса. Из них некоторые успели умереть (как Цви Гриличес), другие не оправдали обещаний, но как минимум два кандидата осталось. Это Мартин Фельдштейн и Дейл Йоргенсон.

 Йоргенсон был одним из кандидатов Thomson Scientific в прошлом году. Его заслуги в самых разных областях экономики, включая эконометрику, теорию роста, инвестиции, несомненны и награды он достоин.

Фельдштейн - один из самых цитируемых макроэкономистов. Его работы так же значимы в самых разных областях. Кроме того он известен как экономический советник Рейгана , один из идеологов Вашингтонского Консесуса и директор одной из самых важных экономических организаций NBER (Национальное Бюро Экономических Исследований). Против него может сыграть то, что он не считается автором какой-то одной прорывной идеи, как любит Нобелевский комитет, но он вполне может получить премию в паре с кем-то.

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Через неделю 15го октября будут обьявлены лауреаты премии памяти Альфреда Нобеля по экономике за этот год. К сожалению, мы в этом году опять не успели подготовить подробные биографии кандидатов, но хоть как-то отметить событие нужно, поэтому предлагаю погадать.

Итак, кто из экономистов получит премию в этом году? Первым нескольким угадавшим мы вручим специальные призы от блога Рукономикс (интересные книжки!).

Что бы вам было легче, назову некоторых потенциальных кандидатов, о которых говорят уже не один год:

Пожалуй чаще других последнии годы в качестве кандидата на премию называют Юджина Фаму из Чикагского Университета (Eugene Fama). Фама возглавляет большинство рейтингов экономистов по цитированию. Основные его заслуги лежат в области финансов. Пожалуй наиболее известным его достижением стала теория эффективных рынков, по которой существующая на рынке информация не может помочь в предсказании цены акций.

Сразу стоит назвать другого Чикагского экономиста, который построил свою научную карьеру в том числе на опровержении теории эффективных рынков. Это Ричард Талер, наиболее известный из исследователей так называемой поведенческой экономики. Его статьи посвящены выявлению недостатков рациональных моделей в самых разных областях от тех же финансов до походово в кино.

Еще один экономический титан до сих пор без премии - Роберт Барро. Барро автор целовго ряда прорывных статей в разных областях макроэкономики. Самая известная его статья (считающаяся самой цитируемой в экономике) посвящена влиянию бюджетных дефицитов на экономику страны, но кроме этого он исследовал экономический рост, образование и так далее, а так же написал несколько очень популярных учебников.

Все чаще кандидатом называют Пола Кругмана (и возможно его соавторов Мориса Обстфельда, Кеннета Рогоффа или его учителя Джагдиша Багвати). Кругман сделал имя на экономике международной торговли и новой экономической географии. К сожалению, после этого он решил переключиться на написание анти-бушевских колонок в New York Times. Кругман известен своим даром популяризации экономики. Он один из самых читаемых экономических авторов за пределами науки.

Точно заслужил нобелевскую премию и Пол Ромер (хотя как и Кругман он еще сравнительно молод). Его модели переврнули теорию экономического роста, включив в нее человеческий капитал.

Перечислю и несколько других возможных кандидатов: Гордон Таллок (экономикма общественного выбора), Парта Дасгапта (экономика развития), Дэвид Крепс (теория игр), Бенгт Холмстром (разнообразная микро и макроэкономика), Мартин Фельдштейн (макроэкономика), Пол Милгом (аукционы и другая микроэкономика) и многие другие.

Ссылки:

• Предсказание Грега Менкью.

• Предсказание Thompson Scientific.

• Еще кандидаты от Тайлера Коуэна
• Анализ кандидатов от Константина Сонина

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Отчет о Летней Школе Института Катона последует позже, а пока срочные новости от этого самого Института:

11 сентября в 19:00 в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру» пройдет выступление Юхана Норберга «Терроризм и глобализация» в клубе «Билингва» по адресу: Кривоколенный переулок, д.10, стр. 5

12 сентября в 20:00 в «Фаланстере» состоится дискуссия «Глобализация: за и против» с участием Норберга и известных идеологов российского антиглобализма. Адрес: Малый Гнездниковский пер., д.12/27

О других выступлениях будет сообщено дополнительно. По всем вопросам обращаться по cato@cato.ru

Юхан Норберг участвовал в Летней Школе и мне его выступления очень понравились. Это как раз тот необходимый, но содержательный популизм, которым так и не научились пользоваться российские политики, экономисты и журналисты. Он говорит просто, о понятных всем вещах, но именно за счет простоты у слушателя начинают работать извилины. В любом случае, вы получите заряд позитивной энергии. Так что хотя бы на одно из его выступлений сходить стоит.

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

В новостях передали, что умер Милтон Фридман. Не часто о смерти экономиста даже нобелевского лауреата сообщают практически все СМИ по всему миру, хотя последний такой случай и был не так уж давно, когда та же участь постигла Джона Кеннета Гелбрейта, одного из главных интеллектуальных оппонентов Фридмана. Но Фридман для экономики человек еще более уникальный. Многие называют его главным экономистом двадцатого века, а остальные отдают ему номер два после Кейнса.

Пожалуй, достижения Фридмана как раз легче всего представлять как атаки на Кейнсианство. Таких атак было очень много, я остановлюсь на трех главных. Самая важная, по мнению самого Фридмана, из его теорий изложена в книжке «Теория функции потребления»; она утверждает, что люди, выбирая сколько потреблять, смотрят не на текущий доход, как полагал Кейнс, а на «постоянный доход», осознавая, что тратить все сегодня может быть не лучшей стратегией, причем люди планируют не только за себя, но и за своих детей и внуков. В итоге, изменение дохода в данный момент может не привести к буму потребления, и политика государства окажется тщетной. Сам Фридман считал, что эта теория является всего лишь логическим продолжением его знаменитой статьи о методологии экономики. Там он утверждал то, что не хотят понимать многие наши комментаторы, а именно, что человек или фирма не обязаны знать экономику, чтобы действовать согласно ее законам. Фирма максимизирует прибыль не потому, что ее владелец выучил экономику, а благодаря своеобразному экономическому естественному отбору, в результате которого неэффективные предприниматели сами по себе уходят с рынка. В качестве метафоры Фридман использовал бильярдистов: они играют так, как будто бы знают физику и геометрию, что совсем необязательно. Точно так же люди не проедают все текущие доходы, просто потому что их этому учит инстинкт самосохранения.

Вторая битва касалась отношений между безработицей и инфляцией. Мы уже неоднократно писали о том, как Милтон Фридман и недавний лауреат Нобелевской премии Эдмунд Фелпс предсказали, что связь между инфляцией и безработицей разрушится, если государство попытается ее использовать. Эта теория особенно интересна потому, что она давала конкретные предсказания, ставшие историческими фактами в 1970-х. Кейнсианцы до сих пор пытаются объяснить, почему их изначальная модель была все-таки правильной, но правительства урок заучили и с инфляцией не играют.

Большинство знает Фридмана как родоначальника монетаризма, одного из течений в макроэкономике, утверждающего, что «инфляция это всегда и везде денежный феномен». Действительно, предложение денег было одной из главных тем в его творчестве, включая монументальный труд «Денежная история США», написанный в соавторстве с Анной Шварц и перевернувший представление о причинах Великой Депрессии (авторы считали, что ее вызвала в основном неумелая денежная политика ФРС) и и о роли денежной политики в управлении экономикой. Кейнс считал,что государство должно использовать для стабилизации только фискальную политику, но сейчас большинство властей развитых стран уже далеки от этого. Сам Фридмен до последнего придерживался мнения, что денежная политика должна быть не просто независимой от правительства, но и независимой от кого-либо еще: он предлагал просто увеличивать предложение денег на 3−4 процента в год. Такую радикальную позицию мейнстримовые экономисты сейчас уже не поддерживают, но все равно любой центральный банкир, включая Алана Гринспена и Бена Бернанке своим успехам обязаны во многом именно Фридменовской монетарной революцией. Сейчас правда трудно поверить, что когда-то эти идеи были настолько новы, что за них давали Нобелевские Премии, хотя министр Греф недавно предложил дать за то же самое премию Анатолию Чубайсу.

Мне кажется, что если бы Фридман изложил все свои идеи в одной грандиозной книге вроде «Общей теории» Кейнса, то его было бы легче признать лидером, но он этого не сделал, ограничившись книгой «Капитализм и свобода», где в упрощенной форме представлены многие его экономические и политические идеи. Эта книга не пытается быть научной или объективной, наоборот, она только и делает, что показывает ненужность тех или иных государственных регулирований экономики. Более упрощенный ее вариант «Свобода выбирать» и очень популярное снятое по ней телешоу сделали очень много для популяризации идей «классических либералов» в обществе и в политических кругах. Не случайно, уже скоро к власти в Америке пришел Рональд Рейган, а в Англии — Маргарет Тэтчер. Оба они были в известной степени учениками Фридмена и его соратников. Но идеи пошли еще дальше: чилийское экономическое чудо, было сконструировано учениками Фридмана и его коллег по «Чикагской школе», а про эстонского реформатора Марта Лаара мы уже писали. В Америке Фридман повлиял не только на экономику. Он был одним из ответственных за устранение армейского призыва.

Я бы написал про Фридмена еще больше, например, рассказал бы о его знаменитых учениках и учителях, об участии в уникальном сообществе Mont Pelerin, о его программе по образовательной реформе, о его легедарной находчивости, но место в блоге ограничено, а тем, кому действительно интересно, не составит труда пойти по ссылкам на более подробные биографии. Главное, что Фридман успел сделать все это за свою долгую жизнь.

Ссылки по теме:

• Биография в Википедии (там кстати очень много ссылок), автобиография на сайте Нобелевского комитета и подробная биография на русском.
• Биография в EconLib (там в том числе есть ссылки на очень интересные подкасты с Фридманом, его цитаты и так далее).

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

По иронии судьбы, в тот самый день, когда я вывесил здесь очерк о Роберте Лукасе-младшем, настаивавшем на том, что люди при принятии решений смотрят в будущее (или пытаются это сделать), премия по экономике памяти Альфреда Нобеля досталась человеку, который на протяжении своей научной карьеры подчеркивал, что на самом деле на сегодняшнее положение вещей оказывает большое влияние произошедшее вчера. Как и всегда, экономисты и сочувствующие буквально со всего мира провели несколько волнительных недель, а то и месяцев, пытаясь угадать имя нового лауреата. Насколько мне известно, никто не воспринимал Эдмунда Фелпса как серьезного претендента: его главные открытия были сделаны в конце 1960-ых и могло показаться, что все Нобели за те времена уже выдали. Шведская Королевская академия наук решила иначе и отметила Фелпса за “анализ межвременного выбора в контексте макроэкономической политики”. Ну и что, что Фелпса никто не ждал? Тем интереснее будет разобраться в идеях, которые шведы, вопреки всем раскладам, почитали наиболее достойными экономического “Оскара”.

Почти во всех сферах нашей жизни есть главные вопросы. Математики бьются над решением “проблем тысячелетия”, озвученных Давидом Гильбертом около ста лет назад, русская интеллигенция постоянно пытается определиться с тем, что делать, кто виноват и есть ли курицу руками. Макроэкономистов заботит “большая тройка”: нам хотелось бы жить в мире с высоким экономическим ростом, низким уровнем безработицы и невысоким темпом инфляции. Именно поэтому уже довольно долгое время многим не дает спокойно спать вопрос взаимозависимости инфляции и безработицы - мы уже не один раз писали об этом, например, здесь и здесь. Для начала краткая (действительно краткая) история вопроса.

Как я уже писал, отсчет макроэкономической истории можно смело вести с 1930-ых годов, когда экономисты во главе с Кейнсом предприняли первые серьезные попытки моделировать экономику в целом, оперируя обобщенными понятиями потребителей, фирм, государства и так далее. По Кейнсу, не существует фундаментального противоречия между невысокой безработицей и умеренным ростом цен - достаточно лишь ответственно подходить к проведению экономической политики. Как следствие, до поры до времени конфликта между двумя целями экономической политики удавалось избегать, и экономисты могли спать спокойно.

Эту благостную иллюзию разрушил некто Билл Филлипс в 1958 году. Не являясь экономистом, он забронировал место в зале славы науки увереннее многих самых выдающихся ученых. Дело все в том, что статистические изыскания Филлипса, посвященные динамике экономических показателей с конца 19-ого века по 1957 год выявили бесспорную негативную зависимость между инфляцией и безработицей. Графическим отображением этой зависимости стала пресловутая кривая Филлипса. Отрицательный наклон этой кривой имел нехитрое и очень мощное следствие: между (низкой) инфляцией и (низкой) безработицей существует неразрешимый конфликт, и мы можем выбрать лишь что-то одно. Таким образом, кривая Филлипса представляла собой как бы “меню” разнообразных комбинаций двух показателей, и правительства могли выбирать ту, что наиболее устраивала их. Все гениальное просто.

Увы, в этом случае простота оказалась и правда хуже воровства. Что самое важное для нас в свете достижений Фелпса, в основе этой концепции не было хоть сколько-нибудь вменяемых теоретических обоснований. Кроме того, получалось, что правительство могло достичь перманентно низкой безработицы засчет более высокой инфляции - прямой конфликт с классическим взглядом на вещи. Кривая Филлипса рассыпалась на глазах. И тут на арене появился Эдмунд Фелпс.

Грубо говоря, он сказал следующее. Как показывает опыт, цены и уровни заработной платы не изменяются непрерывно: они не растут на ноль целых сколько-то там сотых или тысячных процента в день, каждый день; скорее, раз в год, может быть чаще, может быть реже, происходит качественный скачок. Зная, что в ближайшее время изменить ничего не удастся, люди при переговорах о заработной плате вынуждены ориентироваться на свои представления и прогнозы будущей инфляции. Здесь нет нужды приводить уравнение кривой Филлипса, достаточно сказать, что Фелпс модифицировал его, подчеркнув, что важна не инфляция как таковая, а ее расхождение с ожидаемой инфляцией. Из его анализа следовало, что существует некий равновесный уровень безработицы, который достигается при том условии, что инфляционные ожидания совпадают с реальной инфляцией. В долгосрочном периоде нет никакого конфликта между безработицей и инфляцией, и любая попытка стимулирующей политики со стороны государства в конечном итоге приведет к повышенным инфляционным ожиданиям населения, и временное снижение безработицы сменится первоначальным ее уровнем, но при более высоком уровне цен. Иначе говоря, кривая Филлипса вертикальна в долгосрочном периоде. Этот результат (практически одновременно его достиг Милтон Фридман, хотя его исследования в этой области имели меньшие последствия) стал вехой в развитии макроэкономики и предопределил пересмотр отношения к экономической политике государства. Интересно, что при формулировке своих идей Фелпс считал, что ожидания людей адаптивны; даже произошедший некоторое время спустя расцвет теории рациональных ожиданий не поколебал его уверенности в своей правоте. И действительно, эмпирические исследования подтвердили правоту Фелпса: в инфляционных ожиданиях важна роль информации об инфляции в прошедшие периоды, иными словами, мы смотрим назад, а не вперед, как того хотел бы Лукас.

Пытаясь подвести под свои макроэкономические идеи микроэкономические основы, Фелпс впервые предложил формальную модель “эффективного уровня оплаты труда”. Концепция весьма проста: иногда фирмам может быть выгодно платить сотрудникам зарплату, превышающую равновесный, конкурентный уровень. Почему? В условиях, когда хорошие работники нарасхват, компаниям стоит поощрять их, чтобы предотвратить текучку кадров, наносящую очевидный вред производственному процессу. Наконец - после этого мы расстанемся с инфляцией и безработицей - Фелпс ввел в науку не самое благозвучное понятие “гистерезис” - так он нарек склонность экономики “залипать” на более высоких уровнях безработицы.

Помимо этого, Фелпс внес важный вклад в исследования экономического роста - третьей главной проблемы экономики, если не самой главной. Каноническая модель экономического роста, созданная Робертом Солоу и Тревором Суоном в пятидесятых годах принимала как данный уровень сбережений в той или иной экономике. Его можно было повысить, понизить, посмотреть, что произойдет в любом из этих случаев, но ни один из авторов не предложил метод нахождения оптимального уровня. Нас не очень интересуют технические подробности дела, но Фелпсу удалось вывести “золотое правило” экономического роста: доля сбережений в национальном доходе должна совпадать с долей этого дохода, приходящегося на капитал. Работая над этой темой, Фелпс руководствовался соображениями справедливости: решая задачу межвременной, можно сказать, межпоколенческой (внимание, Нобель!) оптимизации экономической деятельности, он принимал как должное тот факт, что мы должны поступать честно по отношению к остальным поколениям. Что такое “честно”? Очень просто, достаточно вспомнить нравственный императив Канта - веди себя с другими так, как ты хочешь, чтобы они поступали по отношению к тебе (надеюсь, мне простят небрежное обращение с трудами великого калининградца). Это значит, что нам бы и хотелось потратить все, не сохранив ничего для потомства, но мы так делать не будем - приятно, что хотя бы некоторые экономисты рассматривают людей не только как бездушных роботов, ведомых лишь жаждой наживы, правда? Он также настаивал на критической важности человеческого капитала для перспектив экономического роста, ведь образованные и умелые работники способны быстрее усваивать и применять новейшие технологические разработки - а как показало последующее развитие событий, технологическое развитие значит для динамичного экономического роста ничуть не меньше, чем золотой ключик для Буратино.

Говорят, и об этом пишут в заметчальном блоге “Marginal Revolution”, что читать Фелпса не слишком приятно - он не блестящий прозаик, а иногда изъясняется и вовсе непонятно. Но из любого правила есть искючения. Говоря об очень важной роли демографии в процессе экономического роста, Фелпс написал (корявый перевод мой):

По-моему, трудно вообразить степень нищеты, на которую мы были бы обречены в отсутствие динамичного роста населения в прошлом, ведь именно ему мы обязаны огромным числом технологических достижений настоящего времени.Если бы я мог переписать историю человечества, случайным образом сокращая население вдвое каждый год с начала времен, то поостерегся бы это делать - ведь в процессе я мог потерять Моцарта.

Приятно осознавать, что академическим экономистам не чуждо ничто человеческое. Поздравляем Эдмунда Фелпса!

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Оказывается, у экономистов тоже есть свои хит-парады. Так NBER (Национальное Бюро Экономических Исследований) отслеживает Top25 рабочих статей по количеству обращений за последний месяц. Вот уже больше месяца из первой пятерки не выходит статья (скорее публицистическая, чем научная) В.В.Чари и Пата Кихо «Современная макроэкономика на практике: как теория влияет на политику». Но сначала немного об авторах, а потом о статье.

В.В.Чари— человек без имени, только с инициалами. Почему? Все просто — его имя выговорить невозможно: ВАРАДАРАДЖАН! Вот так к нему все и обращаются - Ви-Ви, даже на официальных конференциях. Последние несколько лет Чари возглавляет экономический факультет Минесоты.
Пат Кихо является одним из руководителей Федерального Резервного Банка Миннеаполиса (только что заметил,что его специализацией в бакалаврате были математика и русский язык -любопытно). Оба экономиста являются яркими (или даже основными)представителями второго поколения пресноводной экономики* — другими словами, прямые наследники Эда Прескотта. В любом случае, и Чари, и Кихо являются очень заметными теоретическими макроэкономистами, даже с позиций обитателей соленых берегов из Гарварда.

Итак, о чем же статья? Фактически, в ней на конкретных примерах развивается тезис Кейнса (по иронии судьбы!) о том, что «сегодняшний политик и бизнесмен являются рабами, сами того не осознавая, уже давно умершего экономиста-теоретика». Чари и Кихо утверждают, что за последнии 30−40 лет теоретическая макроэкономика сделала не только огромный прорыв в понимании мира, но и смогла убедить неакадемический мир в необходимости внесения ряда серьезных изменений в экономическую политику. Классический пример -монетарная политика в США, Европе и Новой Зеландии в 1990-е гг. Но об этом уже было много написано.

Более интересно то, что Чари и Кихо выделяют три основных прорыва в макроэкономической теории во второй половине ХХ века. На их взгляд, это критика Лукаса (1976), временная несостоятельность (time inconsistency) Кидланда и Прескотта (1977) и метод калибровки моделей общего равновесия опять таки Кидланда и Прескотта (1982). Сложно спорить, все эти достижения весьма значимые. Но, по-моему, они забыли пару-тройку никак не меньших прорывов — тут сказался их пресноводный характер.

Во-первых, это получение новокейнсианской кривой Филлипса и, в целом, разработка моделей общего равновесия с жесткими ценами (тут трудилась целая армия соленых экономистов, среди которых сложно выделить одного-двух лидеров). Во-вторых, это разработка теоретических принципов оптимальной монетарной политики (тут, вероятно,можно выделить Тейлора и Вудфорда). В-третьих, это моделирование открытой экономики, сперва Дорнбушем (1977), а затем Обстфельдом и Рогоффом (1995). Наверняка, я еще что-то упустил, но и так список выглядит более сбалансированным.

В заключение напомню, что Кидланду и Прескотту в 2004 году дали Нобелевскую премию по экономике. Многие полагают, что основной причиной этого стала разработка ими теории реальных деловых циклов. Любопытно, что Роберт Лукас так совсем не считает. В своих «Размышлениях о Нобелевской премии Кидланду и Прескотту» Лукас отмечает, что как идеи временной несостоятельности, так и теории реальных деловых циклов к концу 1970-х — началу 1980-х уже витали в воздухе, и их открытие являлось лишь вопросом нескольких лет или даже месяцов, если бы Кидланд и Прескотт не написали бы свои знаменитые статьи. Основным достижение Кидланда и Прескотта, в котором они обогнали время как минимум на несколько десятилетий, Лукас считает разработку метода калибровки. В начале 1980-ых это было настолько ново, что на конференции NBER, где они презентовали свою статью, никто не мог понять, что происходит. На сегодняшний день калибровка моделей общего равновесия — это основной метод макроэкономистов, как практиков, так и теоретиков. Действительно, если бы не было Кидланда и Прескотта, кто знает, сколько времени бы прошло перед тем, как мы бы научились калибровать наши модели.

* Очень кратко: Соленая и пресноводная макроэкономика — условное разделение экономистов на последователей теории Кейнса, согласно которой основной причиной бизнес-циклов являются негибкие цены, и сторонников теории реальных деловых циклов, верящих в гибкость цен и сводящих бизнес-цикл к колебаниям производительности (шокам предложения).
Откуда пошло такое название? Колыбелью теории реальных деловых циклов как раз и стал Миннеаполиский ФРБ и университет Миннесоты. Немалую роль в становлении этой теории сыграл Чикагский университет, в котором трудился (и продолжает трудиться) Роберт Лукас. Другими словами, территориально эта школа располагается вблизи пресноводных Великих озер. Напротив, Гарвард и МТИ, находящиеся на соленых берегах Атлантики, традиционно верят в жесткие цены. На сегодняшний день это разделение уже давно стало условным. Самые заметные исключения — это соленый Университет Мичигана и пресные Университет Пенсильвании и Университет Калифорнии в Лос Анжелесе.

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

После распада СССР Эстония оказалась одним из беднейших из появившихся на карте государств. И при этом одним из самых маленьких. Единственное в чем пожалуй у Эстонии было преимущество перед другими республиками Союза, это немного более свободный политический режим и гомогенное по национальному составу население. Тем неменее без ресурсов и с полным бардаком в торговых связях у эстонской экономики было немного шансов для быстрой модернизации. На этом фоне к власти в стране приходит бывший учитель истории Март Лаар 32-х лет, который за всю жизнь из книжек по экономике прочел только «Свободу выбирать» Милтона Фридмана. Сейчас Лаар сознается, что тогда логика книги показалась ему настолько очевидной, что он был уверен, что во всех развитых странах Запада экономика уже давно устроена именно так, как описывал Фридман. На самом деле, например, в Америке из радикальных предложений, изложенных в «Свободе выбирать» и в ее более подробной версии «Капитализм и свобода» только отмена обязательной службы в армии была реализована на практике. Не зная этого, Лаар без капли сомнений провел законы о плоской шкале подоходного налога, в одностороннем порядке отменил все импортные пошлины и приватизировал большую часть экономики.

Read the rest of this entry »

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

И ведь действительно - отдам. Потому что курс я закончил, а книжки остались. Потом они мне вряд ли понадобятся, а денег стоили серьезных, да и, несмотря на мою любовь к книгам, с учебниками первого года по математике и статистике я вполне готов расстаться. Это все лирика, но практически сразу встает куда более насущный вопрос: куда их девать? Выхода более-менее два: продать в какой-либо из располагающихся поблизости магазинов, промышляющих книжным секонд-хэндом, или дождаться начала нового учебного года и всучить мои талмуды рвущемуся к знаниям первачку. Как и некоторые другие сюжеты в этом блоге, этот не оторван от реальности - с необходимостью примерно такого выбора я столкнулся в начале лета.  

 Первый вариант - куда менее энергозатратный. Мне стоит лишь дойти до двери магазина и предложить его сотрудникам приобрести мои книги. Увы, как говорили продавцы в подмосковных электричках, цена будет чисто символической. Это и понятно: чтобы сохранить мало-мальски пристойную норму прибыли, магазин купит мои тома за треть цены, чтобы потом продавать их примерно по две трети тем же самым первачкам. Чтобы не быть голословным, приведу пример: учебник Пола Кругмана по микроэкономике, некогда приобретенный мной (в запале) за 40 фунтов, я отдал за 30% стоимости - типичная ставка - то есть за 12 фунтов. Есть и немного более тонкий момент: понятно, что на базовые учебники в подержанном виде спрос будет всегда, в то время как монография “Особенности хождения медведей по Красной Площади” может быть куда менее востребованна. Абстрактный ожидаемый доход от ее приобретения магазином, примерно равный стоимости (высокая) умноженной на вероятность покупки (ничтожная), тяготеет к нулю, а значит, и купят ее у меня незадорого.  Не перегружая голову подобными рассуждениями - лето, все-таки - я рассталя с большинством своих книг, относившихся скорее ко второй категории, а на вырученные гроши купил себе пива. И то хлеб.

Впрочем, те самые базовые учебники я оставил - ровно по указанной выше причине. Когда в начале октябре в университет хлынут первокурсники, мы с упомянутым магазином станем конкурентами на рынке подержанной учебной литературы; предложи он сорокафунтовый учебник за тридцатку - и я отдам за 25, и хорошо заработаю по сравнению с теми 12 фунтами. Почему я так уверен, что первокурсник купит учебник у неизвестного ему старшего товарища, а не доверится магазину, который работает на этом месте уже десятки лет? Что он позарится на какие-то 5 фунтов, презрев соображения безопасности? По нескольким причинам. Прежде всего, 5 фунтов - очень неплохие деньги, но это тема для нового разговора. Принципиально важно другое. Придя ко мне, студент сможет подержать учебник в руках и убедиться, что он свободен от подчеркиваний и галочек на полях (не люблю я это), что обложка не отваливается, а клееный переплет еще держится. Экономисты назвали бы такую ситуацию симметричной с точки зрения информации, которой обладают продавец и покупатель. Иными словами, я не могу впарить моему юному другу туфту так, чтобы он этого не заметил. И именно поэтому рынок подержанных учебников существует. К сожалению, дело обстоит подобным образом далеко не всегда.

Гораздо чаще продавец осведомлен о качестве предлагаемого товара куда лучше потенциального покупателя. Казалось бы, эта проблема существовала всегда, но формализовать ее экономистам удалось не так давно. В 1966-67 академическом году тогда еще молодй ассистент профессора в Калифорнийском университете в Беркли Джордж Акерлоф написал небольшую статью под названием “Рынок “лимонов”: неопределенность качества и рыночный механизм”. Из многочисленных чисто экономических достижений этого текста выделяется вот какое: это одна из уникальных для экономики второй половины двадцатого века статей, в которых математические выкладки не то что сведены к необходимому минимуму, а практически отсутствуют. В качестве наглядной иллюстрации к одной из главных идей статьи Акерлоф избрал рынок автомобилей, оговорившись, впрочем, что тут важна именно наглядность, а что сделанные им предпосылки мало реалистичны - не так страшно. Главное - вникнуть в суть проблемы. Попробуем этим заняться.
                               
Итак, перед нами рынок подержанных машин, причем они бывают двух видов: качественные и бессмысленные груды металла - те самые “лимоны” (так их называют в Америке), обессмертившие имя автора статьи. Для простоты предположим, что машины каждого класса занимают ровно половину рынка, то есть наугад взятая машина может с равной вероятностью оказаться как качественной, так и “лимоном”. Разумеется, продавец прекрасно знает, что он предлагает; для конкретики допустим, что он субьективно оценивает качественный автомобиль в 4000 долларов, и готов расстаться с ним за любую цену свыше 4000, а лимон - символически - в 200 долларов. Для покупателя же ценность хорошего автомобиля составляет 5000 долларов, а “лимона” - те же 200 долларов. Остановимся на секунду и сделаем два замечания. Во-первых, не стоит удивляться, что субъективные оценки продавцом и покупателем полезности хорошей машины разнятся - на то они и субъективны. Ну а во-вторых, при таком раскладе сделка по продаже качественного автомобиля за, скажем, 4500 долларов станет выгодной для обеих сторон, ведь покупателя устроит любая цена от 5000 и ниже, а продавца - от 4000 и выше. Но этому не бывать. Почему? Дело в этой самой асимметричности информации: продавец все знает, а вот покупатель не в курсе, “лимон” перед ним или нет. (Я не автомобилист, но надо думать, что с первого взгляда качественную машину от некачественной отличить не так просто, да и не надо забывать, что перед нами лишь модель.) Но надо принимать решение, и наш идеальный покупатель рассуждает так: ”Полезность, которую принесет мне покупка машины, в денежном эквиваленте составит 5000 либо 200 долларов, и эти исходы равновероятны, значит, моя цена составит среднее между ними, то есть 2600 долларов”. Теперь ход за продавцом. Зная, что за машину ему предложат всего 2600, он ни за что не будет выставлять на продажу оцениваемые им в 4000 долларов качественные авто, ведь на каждом из них он проиграет “чистых” 1400 долларов.

А дальше в действие вступит очень несложный механизм. Сам Акерлоф проводит параллель между этим механизмом и законом Грешема, по имени английского общественного деятеля 16 в. В соответствии с законом Грешема, при наличии в обращении “хороших” денег - с высоким содержанием золота или просто драгметаллов - и “плохих”, “плохие” деньги на глазах начнут вытеснять “хорошие” - те просто начнут оседать на руках у населения, ведь номинальная меновая стоимость двух типов денег одинакова, а “хорошие” деньги обладают ценностью в качестве товара. Хотя аналогия не вполне точна (и об этом Акерлоф тоже говорит), нечто похожее происходит и здесь: если стороны при возможной сделке будут руководствоваться логикой, изложенной выше, то “лимоны” совсем скоро вытеснят с рынка качественные машины. Рынок качественных подержанных машин фактически исчезнет, а вместе с ним пропадут и те выгоды, которые могли бы получать оба участника сделки. Благосостояние общества упадет. По Акерлофу, это является издержками недобросовестного поведения; отдельному продавцу выгодно обманывать покупателя - увы, именно такова система стимулов, порождаемая асимметрией информации. Но надо заметить, что и сам продавец выигрывает крайне мало - продав один-два “лимона” под видом качественных машин, он лишится доверия покупателя, и его благосостояние тоже упадет. 

 Ключевое слово здесь - “доверие”. Именно от того, насколько удачливо будет общество в восстановлении этого доверия, и будет зависеть конечный исход дела. Со времени осознания этой проблемы человечество выдумало немало способов восстановить взаимовыгодные отношения между продавцом и покупателем. Например, продавец может построить подчеркнуто солидный, если не излишне вычурный салон по продаже машин, таким образом сигнализируя покупателю: видишь, я вложил много денег в создание обстановки, я здесь надолго и не буду обманывать тебя ради одной машины. Еще одно решение заключается в выдаче лицензия на ведение того иного рода деятельности, и это касается не тоже продажи подержанных автомобилей.

Если раньше у кого-либо и были сомнения, то через некоторое время после публикации статьи Акерлофа, в итоге принесшей ему Нобелевскую премию по экономике 2001 года, стало очевидно, что проблемы, связанные с неопределенностью качества и неполнотой информации возникают во многих сферах нашей жизни. В частности, в страховании, когда клиент не в пример лучше компании-страховщика осведомлен о состоянии своего здоровья. Пытаясь избежать краха, страховые компании по всему миру проводят подробнейшие исследования своих потенциальных клиентов, тщательно изучая истории их болезни, вредные привычки и прочие приятные вещи. Стоит им заметить, что за последний год у вас было два инфаркта - и стоимость контракта резко пойдет вверх. Кроме того, зачастую представителей этнических меньшинств ждут трудности при приеме на работу - работодатель может справедливо полагать, что усредненный профессиональный уровень, скажем, черного населения США ниже уровня белых, и отвергнуть действительно выдающегося черного кандидата. Разумеется, примеров применения этой концепции - масса, и упомянуть все в рамках блог-поста трудно. Хотя бы минимально заинтересованным читателям могу предложить для прочтения рассказ самого Акерлофа о создании статьи и сопутствующих темах, размещенный на сайте Нобелевской премии. 

Конечно, многое зависит от качества исполнения, но рассказ о Лимонах им. Дж.Акерлофа - одна из самых ярких иллюстраций того, как экономисты действительно делают жизнь вокруг нас лучше, сначала диагностируя болезнь, а потом совместно с остальными предлагая пути ее решения. Более того, это еще и один из тех случаев, когда мы обязаны действительно значительным продвижениям в самой науке и функционировании всего общества не тысячестраничному труду, осилить который в состоянии лишь близкие родственники автора, а простой и гениальной в своей простоте идее, изложенной на тринадцати страницах. Ну разве это не вдохновляет?

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

1. Интервью новое интервью Милтона Фридмена. Фридмен один из самых великих экономистов всех времен, и это интервью очень интересно сделано, так что рекомендую всем, кто владеет английским.
2. Подкасты с Гэри Беккером и Робертом Барро. Про Беккера мы уже писали, а Барро (Гарвард) - один из главных кандидатов на следующую нобелевскую премию. Один из самых цитируемых экономистов. К сожалению тут тоже необходим английский.
3. Лекция Нобелевского Лауреата Вернона Смита про пользу глобализации (MP3)

Если вы тоже нашли что-то интересное на экономическую тему в сети, делитесь ссылками в комментариях

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Торговля и развитие Как известно, скоро состоится очередной саммит G8  в Петербурге. Одним из вопросов безусловно станет включение России в ВТО, о котором мы уже не раз говорили. Тогда мы писали, что вступление в ВТО будет положительным импульсом для российской экономики в определенных условиях и многие комментаторы с нами не согласились. Однако с противоположными аргументами у них тоже не особо получилось. Поэтому сегодня мы поговорим о возможных негативных последствиях либерализации российской экономики и вступления в ВТО, которое вроде бы уже не за горами.

Со времен Дэвида Рикардо большинство экономистов поддерживают свободную торговлю. Даже знаменитый журнал The Economist был создан именно с целью пропагандировать свободную торговлю в конце 19го века. С другой стороны есть группа экономистов и политиков, которые утверждают, что иногда протекционизм может быть полезен для развивающихся экономик. Эта идея получила название “младенческих индустрий”, то есть, что некоторые индустрии имеет смысл защищать от внешнего мира на начальной стадии их развития. А уже потом, когда индустрия сможет конкурировать на мировом рынке, барьеры можно снять. Начало этой теории положил немецкий экономист Лист. В двадцатом веке, пожалуй самым известным из ее защитников стал нобелевский лауреат Джо Стиглиц. Защитники этой теории справедливо утверждают, что ни одна из успешных сегодня стран не была во время своего развития открытой. Даже Британия в 19м веке, которую многие считают за образец свободной торговли, на самом деле, по современным меркам достаточно сильно защищала своих производителей. В том числе известные история с Хлебными Законами, как утверждается, была ни чем иным как борьбой одних протекционистов с другими. Те, кто вместе с Рикардо боролся с этими барьерами просто хотел, чтобы континентальная Европа не развивала свою промышленность.

Read the rest of this entry »

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Мы уже не раз писали о российском Стабфонде, который сейчас является пожалуй самой обсуждаемой макроэкономической темой. В том числе, коблоггер Илья писал, почему Стабфонд нельзя тратить. Там в основном была экономическая теория. Но на самом деле все это очень хорошо подтверждено историческим опытом. Об этом среди прочего в своей новой книге (о ней мы еще напишем) пишет Егор Гайдар.

Стабилизационные фонды в той или иной форме существуют во многих государствах, где нефть или другие ресурсы составляют серьезную долю ВВП. Переменчивость нефтяных цен не оставляет другого разумного выбора для спасения экономики от кризисов, один из которых привел к развалу СССР. Поэтому все проблемы и все дискуссии, которые мы видим сейчас в прессе, на самом деле уже имели место в других странах: Норвегии, Кувейте, Венесуэле и так далее. В некоторых странах правительства пробовали тратить нефтяные доходы на “диверсификацию экономики” или на “национальные проекты” (знакомо, не правда ли?), но это всегда приводило к кризису экономики, как только цены на нефть начинали падать. В странах, где правительство не хотело тратить доходы, к власти приходили сначала популисты (Карлос Перес в Венесуэле), благодаря которым сначала рушится экономика, а потом и демократия в стране.

Самый забавный, на мой взгляд, пример это Норвегия. Там тоже есть СтабФонд, считающийся образцовым. Он прозрачен и эффективно помогает стране не зависеть от колебаний цен на нефть, но с момента его создания ни одна правящая партия не смогла выиграть выборы. Дело происходит примерно так: сначала к власти приходят одна партия и понимают, что тратить Фонд нельзя, тем временем, оппозиция призывает как раз его потратить и выигрывает выборы. Придя к власти вторая партия понимает, что все-таки тратить Фонд нельзя, но первая уже переключается на социальную риторику и так они постоянно сменяют друг друга, не смотря на то, что уровень жизни в Норвегии сейчас самый высокий в мире.

Тут как и в предыдущем посте возникает проблема влияния политики на экономику. Среднему избирателю трудно понять, что даже если у государства якобы куча денег тратить их ни в коем случае нельзя. Поэтому сразу пользуются популярностью те, кто предлагает их потратить. В России сейчас политическая конкуренция практически отсутствует, но правящие круги понимают для себя опасность левого популизма, и сами начинают ему следовать. А ведь учитывая высокий уровень коррупции, результаты “национальных проектов” могут оказаться еще более плачевными. Главная политическая проблема в том, что начать увеличить расходы гораздо легче, чем их сократить. Если я уже запустил большую инвестиционную программу или увеличил зарплаты, то отменить это, если цены упадут для меня будет равно политическому самоубийству.

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.

Грег Мэнкью - уникальный экономист, известный почти каждому российскому студенту. Его учебники были переведены на русский одними из первых - а откуда еще мы могли узнавать о заморских экономистах? Учебники, к слову, шикарные. Ну да я не о том. С некоторых пор Мэнкью отличается еще и тем, что ведет совершенно восхитительный блог, на который мы наверняка здесь несколько раз ссылались. Блог классный еще и потому, что там регулярно возникает обратная связь с читателями - Мэнкью, естественно, получает много писем и умудряется на них даже отвечать. Один из таких сеансов обратной связи получился весьма интересным.

Читатель блога задал Мэнкью вопрос относительно полезности деления теоретических экономистов на так называемые “школы”, вроде “кейнсианцы” и “классики”, о которых нам долбят с первого часа знакомства с макроэкономикой. Вопрос, между прочим, вовсе не праздный. Я не буду делать вид, что знаком со всеми школами так же хорошо, как проф.Мэнкью, но попытаюсь порассуждать на заданную тему.

Итак, о чем мы вообще говорим? Те, кто хоть немножко изучал экономику, и в особенности макроэкономику, знают, что консенсус в ней если и наблюдается, то по очень небольшому количеству самых базовых пунктов. Вроде бы, в какой-то момент договорились, что инфляция, как говорил дедушка Фридмен, это всегда монетарный феномен. Наверняка найдется довольно много довольно компетентных экономистов, готовых оспорить истинность этого утверждения - чего и говорить о других, куда менее очевидных гипотезах. В это нелегко поверить, но представители разных подходов к экономике - пожилые и солидные профессора лучших американских университетов - даже в почтенном возрасте сохраняют обидчивость и агрессивность в отношении своих коллег-соперников. Так, автор знаменитой модели роста Роберт Солоу критиковал вождя монетаристской революции Милтона Фридмена за избыточной внимание к предложению денег следующим образом:

Милтону вечно не дает покоя предложение денег. Мне не дает покоя секс, но я пытаюсь не упоминать об этом в моих научных статьях.

Тот же Солоу - наверное, один из самых острых языков, когда-либо получавших Нобелевскую премию - в интервью 1984 года так объяснял свое нежелание обсуждать что-либо с представителями неоклассической школы:

Представьте, что на ваше место сядет человек, считающий себя Наполеоном Бонапартом. Последнее, что мне стоит делать при общении с ним - это ввязываться в техническое обсуждение возможной тактики кавалерии в битве при Аустерлице. Если я поступлю так, то неявно соглашусь с тем, что он действительно Наполеон Бонапарт.

Очевидно, разговор о различных школах завязался не на пустом месте, иначе откуда столько эмоций у человека предпенсионного возраста? Понимая, что риск излишнего упрощения велик, я все же попытаюсь обрисовать главные направления развития экономической мысли, а в конце и ответить на вопрос, который был задан Мэнкью - нужно ли это деление как таковое.

Итак, вначале были…классики. Сами отцы классической экономики - самыми известными среди которых были Адам Смит, Жан-Батист Сэй и Давид Рикардо - не употребляли этого термина, но он намертво прилип к ним после публикации знаменитой книги Джона Мейнарда Кейнса “Общая теория занятости, процента и денег” (1936), а затем и статьи английского экономиста Джона Хикса “Мистер Кейнс и классики” (1937). Как изложить их принципы в трех строчках? Это крайне сложно, поскольку они вовсе не были единой интеллектуальной командой, но попробую воспроизвести общепринятую формулу: сила рынка настолько велика, что государственное вмешательство в работу экономической машины пагубно отразится на ее функционировании. Смит считал, что государство должно быть “ночным сторожем”, охраняющим покой рынка, и встревающим лишь в экстренных случая, например, забота о достойном образовании для молодежи вполне может быть государственно задачей. Из экономичеси-математических выкладок Рикардо напрямую следовало, что любые тарифы наносят экономике видимый ущерб. Наконец, почти всем известен “закон Сэя”: предложение рождает спрос. Почему? Очень просто: если продукт производится, то в его производстве участвую труд, капитал и земля, а значит собственники этих русурсов получают соответственно зарплату, процент и ренту, то есть оказываются в состоянии купить только что произведенный продукт. Автоматический вывод: кризисов перепроизводства не бывает. Основные посылки “классиков” суммируются звучным клише “laissez-faire” - оставьте рынок в покое, и он разберется сам.

Потом наступила Великая Депрессия. Самая страшная депрессия была вовсе не у американских финансистов, выбрасывавшихся из окон, а у английского лорда по фамилии Кейнс. Ему было так тоскливо, что он написал средних размеров, но абсолютно нечитабельную книгу, в которой с места в карьер обрушился на тех, кого он обозвал “классиками ” (в скобках заметим, что по не вполне понятным главным классиком по Кейнсу был его современник, кембриджский профессор Артур Пигу). Приходится снова влезать в пространство нескольких строк: Кейнс считал - и сама Великая Депрессия была тому убедительным свидетельством - что экономика вовсе не защищена от кризисов перепроизводства. Сэй не учитывал, что люди не тратят все получаемые ими деньги - часть средств сберегается, и тогда платежеспособного спроса будет нехватать. Кейнс без колебаний предложил свое решение проблемы безработицы: пускай государство собственными силами создаст рабочие места и заплатит людям деньги - это вытащит экономику из кризиса. Считается, что политика Рузвельта, известная нам под именем “Новый курс”, как раз и позаимствовала эти совсем огрубленные идеи Кейнса (спорить на эту тему с более компетентными в истории людьми я, признаться, не хочу). Интересно, что сам Кейнс вовсе не обязательно назвал бы себя “кейнсианцем” - точно так же, как Маркс в поздние годы считал себя кем угодно, только не марксистом. В итоге несколько поколений экономистов, доминировавших в академической среде на протяжений около двадцати пяти послевоенных лет, подняли на знамя ярлык “кейнсианцы” - среди них тот же Хикс, а также Джеймс Тобин, о котором идет речь в оригинальном посте из блога Мэнкью.

Но уже в шестидесятых годах несколько раз упоминавшийся Фридмен, по совместительству видный представитель “чикагской” школы экономистов, начал атаку на кейнсиантство, получившую название “монетаристской контрреволюции” - в противовес “кейнсианской революции” тридцатых годов. Он утверждал, что Великая Депрессия возникла вовсе не из-за несостоятельности рынка как такового, а из-за безрассудства американских властей, а именно властей финансовых, незадолго до того существенно - на треть - сокративших предложение денег в экономике (о том, почему это приведет к падению цен и скачку безработицы, я писал в этом блоге много и нудно). Лидером другой атаки на ортодоксальное кейнсианство - и тут враг моего врага вовсе не мой друг - стал профессор того же Чикагского Университета Роберт Лукас-младший (нет, это не он снимал “Звездные Войны”). Он и другие ученые, впоследствии получившие в пользование бренд “неоклассики”, говорили, что рынок все-таки уравновесится сам, без помощи государства - но и не по выдвинутым монетаристами причинам. Точнее, в своей знаменитой серии статей конца семидесятых годов Лукас убедительно сформулировал теорию рациональных ожиданий, впервые выдвинутую Джоном Мутом. Согласно этой теории - и тут, увы, ключевое слово “теория” - люди настолько благоразумны, что любые попытки со стороны государства повлиять на положение дел в экономике обречены на провал: номинальные величины могут измениться, но, поскольку граждане просчитают последствия той или иной политики, она не окажет воздействия на реальное положение вещей (об этом различии я писал не менее нудно).

Кейнсианская империя нанесла ответный удар в середине восьмидесятых годов, ну ладно, хорошо, восьмидесятых годов прошлого века - целая группа экономистов опубликовала ряд статей, в которых осуществлялась попытка объединения важных идей Кейнса и достижений иных школ экономической мысли. Группа эта была весьма пестроватой - в нее входили исследовавшие неполную информацию Джозеф Стиглиц и Джордж Акерлоф, автор знаменитой статьи о “лимонах”, Оливье Бланшар, более широкому кругу читателей известный своим учебником по
макроэкономике, и наш старый приятель Грег Мэнкью. Фактически, они пытались подвести микроэкономическую основу под макроэкономические идеи: учесть проблему неполной, и, в частности, асимметричной информации, “жесткость” заработных плат и цен и другие факторы, не позволяющие моделировать окружающие нас рынки как совершенно конкурентные - а именно из этого исходили при построении своих изящных моделей неоклассики. Виднейший кейнсианец Джеймс Тобин говорил, что, обладай он копирайтом на термин “кейнсианец”, запретил бы неокейнсианцам так называться, Грег Мэнкью явно считает иначе: его предыдущую собаку (именно ее изображение приведено в начале поста) звали Кейнс, а нынешняя получила имя…Тобин. Вероятно, уже через несколько собак в соответствии с текущей логикой придет время называть песика “Мэнкью”.

Наверное, мой импровизированный и немного затянувшийся экскурс на поверку окажется не вполне точным и даже не совсем репрезентативным - я упустил много школ, но мне кажется, что главные векторы развития мысли видны. Интересно, что объединение нескольких экономистов под одним лейблом - особенно очевидно это в случае с так называемыми “классиками” и “неокейнсианцами” - является серьезным огрублением. Но почему мы все-таки используем эти обозначения?

Мой ответ как студента крайне незамысловат: потому что так мне гораздо легче ориентироваться в большом количестве отличающихся друг от друга теорий. В самом деле, держа в голове эти ярлычки, совсем несложно выстроить цепь типа “классики-кейнсианцы-монетаристы-неоклассики-неокейнсианцы”, а потом уже углубляться внутрь каждой из упомянутых групп, возможно, делая акцент именно на индивидуальных теориях тех или иных экономистов и различиях между ними. Об этом говорит в своем ответе и сам Мэнкью. На раннем этапе подобные упрощения не повредят человеку, который впоследствии вспомнит, что все не так стройно и разберется во всем на более глубоком уровне. Обобщения, как ни крути, вещь опасная.

Впрочем, у Мэнкью есть и гораздо более интересная интерпретация подобных разделений. В своей свежей статьей “Макроэкономист как Ученый и Инженер” (обязательна к прочтению) он замечает, что неоклассиков и его собратьев-неокейнсианцев разделяет не только различие в теоретическом подходе к экономике. Мэнкью говорит, что почти все неокейнсианцы, вне зависимости от взглядов на конкретные проблемы и даже политические предпочтения, тяготеют к практическому применению своего знания: сам Мэнкью в недавнем прошлом был главным советником Джорджа Буша по экономике, в то время как Стиглиц занимал аналогичную должность при Клинтоне; при осуществлении своей политики центробанки многих стран используют “правило Тейлора”, предложенное Джоном Тейлором; Стенли Фишер долго время занимал высокие посты во Всемирном Банке и Международном Валютном Фонде, а ныне руководит ЦБ Израиля. Наконец, совсем недавно еще один неокейнсианец Бен Бернанке сменил Алана Гринспэна на посту председателя Федеральной Резервной Системы - фактически, центробанка США. Иногда эта должность оказывается более ответственной и значимой для всего мира, чем пост президента Америки. Отсюда и неизбежные противоречия между практиком Солоу и теоретиком Лукасом; Солоу обвиняет Лукаса в желании “сделать красиво”, абсолютно не сообразуясь с окружающей реальностью. Последний же явно раздражен тем, что Солоу сбрасывает со счетов сложнейший аналитический аппарат, привнесенный в экономику неоклассиками и, возможно, подкрепляющий ее претензии на право считаться наукой (это тема для отдельной книги).

У меня нет для вас особо интригующего конца. Его вообще нет. Но вполне вероятно, что именно из-за наличия этого висящего в воздухе противоречия каждая из сторон - а их вовсе не две, как в моем упрощенном рассказе - вынуждена постоянно выдвигать все новые и новые объяснения окружающих нас феноменов, и эти объяснения в среднем становятся все более удовлетворительными. Теоретики будут вечно ругаться с практиками. Но если экономика при этом шагает вперед, то почему бы и не дать им поругаться?

Originally published at Ruconomics. Please leave any comments there.